суббота, 8 августа 2015 г.

Рис. Ю. Шабанова. Иллюстрации к повести "Я - инспектор манежа"


     Автобиографическая повесть  о цирковых буднях. Роберт Михайлович Балановский, посвятивший свою жизнь цирку. С детства он упорно шел к своей мечте, о чем мы читаем в его повести, ощущая волнующий дух минувших дней.
 
   "... Я - режиссер-инспектор манежа Ленинградского цирка.

    Может быть, вы приметили меня. Весь вечер я во фраке с белой манишкой стою за барьером во главе униформы. Даю короткие указания, наблюдаю установку аппаратуры, слежу за полетами воздушных гимнастов и отвечаю на шутки клоунов. Словом, делаю все, что полагается делать во время представления режиссеру-инспектору, или, как их издавна именуют во всем цирковом мире, шпрехшталмейстеру, а сокращенно, по-закулисному - шпреху..."

   Цирк на Фонтанке построил архитектор Василий Кенель, а хозяином его и директором был прижившийся в России итальянец - потомственный цирковой артист, наездник Гаэтано Чинизелли.
   Петербургский цирк Чинизелли был построен не для бедняков.

   Сюда, к освещенному газовыми рожками, а позже электричеством, подъезду подкатывали кареты и шикарные пролетки. Из экипажей выходили нарядно одетые женщины, бородачи в богатых шубах и шинелях с золотыми эполетами. В дни утренников - дети с гувернерами и боннами.


    С чего все началось. 
    Цирк меня сразу и навсегда покорил.
    Меня поразили и восхитили дети, которые, как заправские артисты, выступали в тот день на арене.

    Я смотрел на маленьких акробатов и наездниц - своих сверстников. Да иных и не сверстников, а пожалуй, младше меня на два-три года. Я завидовал этим девочкам и мальчикам. Ведь до тех пор я и понятия не имел, что дети здесь могут быть равноправными участниками.




   Только отзвучит последний звонок - я несусь в сад, где меня ждут Виноучи. День за днем я проходил азбуку акробатического искусства.


   Сморозив эту глупость, я я уставился на директора и замер, ожидая, что будет дальше. Но он, кажется, поверил нелепице. Или не стал вдаваться в подробности. Через несколько минут необходимый документ уже был у меня на руках...
   В тот же день я вручил метрику старшему Виноучи.





   Настал день, когда труппа Виноучи покидала Киев. Этот день должен был стать днем моего бегства из дома... Утром я, для всех домашних будто бы по-обычному, пошел в школу. Но если бы кто-нибудь случайно заглянул в мой ранец, он с удивлением бы обнаружил вместо учебников белье и верхние рубашки, которые мне удалось незаметно для других засунуть туда с вечера.

   

   Упорно и настойчиво мне прививали технику исполнения трюков. Виноучи упрямо добивался, чтобы прыжки и "приход", то есть стойку с хода на плечи или руки партнера, я делал легко, словно играя. Такая легкость в цирке дается колоссальным трудом...



   Я стоял и сосал леденец, который тут же купил у разносчика. От нечего делать рассматривал шляпы, выставленные в витрине, и не замечал, что творится за мной. Когда же обернулся - увидел, что окружен группой уличных мальчишек, они молча и сосредоточенно разглядывали меня, как какую-то диковину.



   На перроне вокзала стоял огромный, выше человеческого роста, самовар. Начищенный до зеркального блеска, он сиял, гордо выпятив медную грудь в выдавленных медалях, которые заслужил на различных выставках. За длинным столом возле самовара пассажиры - поезда тогда стояли долго - пили чай со знаменитыми тульскими медовыми пряниками.


   
   Каждый вечер наряду с нами на манеже польской столицы выступал датский артист Кнут Шерой. Исполнял он сложнейший эквилибристический номер баланса. Номер носил интригующее название: "Человек без нервов".



   
    И вот однажды ночью мы проводили свои одинокие репетиции. Я уже принял снизу и громоздил четвертый стол, как вдруг при тусклом свете дежурных лампочек увидел в рядах партера самого Шероя. Как он вошел, я не заметил. Теперь он стоял в одном из проходов - подтянутый, в котелке и в сером, хорошо сшитом пальто, с тросточкой, которая висела у него на руке. Он молча глядел в нашу сторону.



   
   Как мне было трудно набраться мужества и объявить о своем разрыве с ними... Меня страшили слезы бабушки и сестер, угрюмость самого Виноучи. И все же я решился уйти.



    В первопрестольной.
   Так называли Москву.
   То была Москва-матушка. Город степенного купечества и буйной студенческой молодежи, тихих дворянских особнячков и взрывной революционной Красной Пресни.
   То была Москва мощенных булыжником узких улочек и горбатых переулков, где где шестиэтажные здания соседствовали с множеством домиков дачного вида с садами и садиками. Вдоль двух бульварных колец бегали тесные трамвайчики. В центре города у Сухаревской башни размещалась грандиозная толкучка. Почти у самых стен красавца Кремля находился сутолочный рынок - Охотный ряд.



   
   Меня, видно, узнали. Какой-то тип в серой визитке с гвоздикой в кармане сказал:
   - Будьте любезны, я плачу. Покажите нам, в самом ли деле у вас не имеется нервов?.. - и засмеялся.
   Это был, вероятно, тертый калач. Ведь прежде в цирке такой номер, как мой, обставлялся таинственностью. Исполнитель номера порой выступал в полумаске, а реклама утверждала, что никто не видел его настоящего лица. Публике и в голову не должно было приходить, что перед нею обыкновенный парень. Иначе какой же интерес, за что платятся деньги?



   
    Когда все понемногу пришли в себя и уже сидели за самоваром, отец стал рассказывать, как он был встревожен тем, что я исчез из дому. Ходил заявлять в полицию, требовал в цирке, где обо мне не имели понятия, чтобы ему вернули сына. Взволнованы были и в гимназии. Директор попал в неудобное положение, ведь я ловко провел его столь примитивной подделкой - заявлением, написанным почерком, не имеющим ничего общего с отцовским.






Комментариев нет:

Отправить комментарий

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...